Кумир.Ру

Александр и Ксения Блок и Садовская

Категории › Любовные истории

Александр и Ксения Блок и Садовская

любовная история

Имя: Александр
Фамилия: и
Гражданство: Россия

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ БЛОК И КСЕНИЯ МИХАЙЛОВНА САДОВСКАЯ:

«Синеокая тень у ледяного трона Поэзии

или грустная правда о жизни принца Кая».

1859 -1925 г.- Одесса?

(Точные даты жизни и смерти героини очерка – статьи неизвестны.)

От автора.

Об этой женщине доподлинно известно столь мало, что все рассказанное мною здесь многим из читателей покажется неопределенным, туманным, как некая выдумка, призрак, легкий и воздушный, сон, давний и отлетевший. Сон о первой любви поэта.

Сон слегка - непонятный, слегка - смешной. Быть может, и не заслуживающий пристального внимания. Сны вообще лучше - забыть, мало ли что навеет легкими крылами память, особенно безжалостная на склоне лет? Поэт и пытался – забыть, но почти перед смертью в 1918 году, снова и снова посвящал давно угасшему костру чувств и призрачно неясному облику первой возлюбленной, строки в дневнике и стихи… Ставшие бессмертными.

1.

Кому дано право говорить о первой любви? В каких красках, каких тонах, какими словами? Поэт когда - то сказал свое слово. Стихи стали классикой. Но и безжалостные критики - сказали тоже.

Они навечно и язвительно пригвоздили пылкие, неловкие мечтания юности к позорному столбу насмешки, уцелевшие письма объявили «беллетризированным образчиком искусственно выдуманных чувств». Метания же и мучительные сомнения стареющей, влюбленной женщины нарекли и вовсе – блажью, а конец ее пути обозначили лишь одною скупою датой: 1925 годом…

Словом, искусно создали свою версию, легенду биографии. Где, оказывается, вовсе не было мучительных поворотов Судьбы, не было абсолютно никаких метаний, сомнений, тоски, тщательно запрятанной, замаскированной душевной боли.

Не было в этой лакированной, всячески ретушированной маститыми литературными умами биографии, и сумасшедшей ревности с обеих сторон, и неизбежной для такого накала страстей обязательной тени другой Женщины. (Что всего трагичнее, обиднее, непонятнее, женщина та была – не женой, а….. матерью Поэта!)

Не было в благостной легенде и страстных писем, признаний, обжигающих пальцы и душу Поэта жаром поздней, последней любви.

Не было тайных, слегка навязанных, длинных свиданий в полутемной карете. Слез, упреков, страданий, обещаний и глухого, напряженного молчания.

Не было даже и обычной в таких случаях глухой ненависти к некогда обожаемому образу – статной, синеглазой женщине с глубоким, волшебным голосом. Не было отчаяния оттого, что ненависть эта - почти бесполезна, ибо не дает права ничего забыть!

В этой, длинно – заунывно написанной дотошными исследователями легенде - житии вообще не было ничего, хотя бы отдаленно похожего на трагически изломанную жизнь Александра Блока, до сих пор до конца непонятную многим, даже знающим наизусть его стихи и, казалось бы, каждый момент его жизни!

Я не претендую на роль истинного биографа. И в мыслях такого не было. Просто пишу привычный уже акварельный портрет. Легкими штрихами. Сквозь боль, медленно заползающую в сердце. Боль оттого, что еще одна биография – неполна, еще одна судьба - – не дописана точно и ясно, и вся земная прелесть подробностей человеческого бытия неотвратимо исчезает вместе со смертью.. Сколько еще раз буду я постигать эту истину, плакать над нею, и опровергать ее - начертанием очередного портрета, эскиза, очередной биографии? Не знаю. А пока, мой читатель, посмотри внимательно на него, портрет, задержи взгляд на страницах, повествующих о судьбе Женщины, любящей Поэта . Судьбе, странной, и горькой в страшной ее обычности.

Да, еще одно! Пожалуй, стоит вчитаться внимательнее и в строки стихов, ставших почти классикой. Почти. Строки, посвященные другой Прекрасной Даме Александра Блока более известны, конечно. Но у Вдохновения, стоявшего у источника «божественных рифм и созвучий», тоже ведь было свое начало. Начало это носило имя Ксении Михайловны Садовской. Итак….

2.

Ксения Островская родилась в 1859 году, в семье мелкого акцизного чиновника. Росла в маленькой захудалой усадьбе на Херсонщине, где большая семья едва сводила концы с концами. Нервная, скупая на сердечную ласку, издерганная бесконечными долгами, мать, безликий отец, тянувший лямку незаметного чиновника, с вечной, слегка виноватой полуулыбкой на помятом лице. Синеглазую красавицу Оксаночку он любил, казалось, более других детей, все норовил погладить по голове, незаметно сунуть в руку конфету или пряник….. Ему нравилось, когда дочь играла по вечерам на стареньком расстроенном фортепьяно, почти неслышно напевая украинские песни или манерные французские романсы.

Несмотря на явный недостаток средств и вечное недовольство властной своей супруги, сумел Михаил Островский каким - то образом все же настоять на том, чтобы любимица Ксения получила хорошее образование сначала в частной женской гимназии в Одессе, потом - в Москве и Петербурге.

Она уже заканчивала Петербургскую консерваторию по классу пения, когда ее поразил тяжелый ларингит, болезнь горла, обычная для многих в сыром климате столицы. Денег на лечение в Италии и специальные уроки по сохранению и постановке голоса не было совсем. Подрастали братья и сестры, теперь нужно было учить их. Мечту о карьере певицы пришлось оставить навсегда. Ксения очень тяжело пережила внезапное крушение всех своих честолюбивых надежд.

Девушка всегда страстно мечтала вырваться из – под гнета нищеты и обыденности.

Не получилось, не дано было, увы! Ксения обожала музыку, особенно – Вагнера,- несмотря на все запреты врачей, продолжала петь в узком кругу друзей, но служила не на театральной, оперной сцене, как мечтала, а в скучном Статистическом комитете. С удовольствием принимала участие в домашних музыкальных вечерах и спектаклях, на которые приглашали ее друзья. Часто ездила в оперу, особенно осенью, когда в Мариинском, по желанию Государыни императрицы Александры Феодоровны, неизменно давали серию опер Вагнера. На одном из таких длинных оперных спектаклей «провожатым – пажом» Ксении стал Владимир Степанович Садовский – юрист, знаток международного торгового права, некогда доцент - Новороссийского университета человек с положением и обеспеченный; товарищ -

т. е. заместитель, в современном понимании этого слова. – С. М. - министра торговли и промышленности. Он безумно увлекся Ксенией Михайловной, и эта встреча все решила в ее судьбе, но не принесла ей счастья.

3.

Имеющая роскошную квартиру в Петербурге и уютное имение под Новороссийском, а также – двух дочерей и сына; - действительная статская советница, госпожа Ксения Садовская приехала в мае 1897 года на знаменитый германский курорт Бад – Наугейм, лечить подорванное третьими, тяжелыми, родами сердце и расшалившиеся в спокойном, но скучном до нетерпимости браке, нервы. И она никак не рассчитывала встретить на блестящем, модном светском курорте любовь….. В ее то возрасте?! В тридцать восемь лет? Полно! В эти годы возможно только легкое, ни к чему не обязывающее приключение, которое слегка развеет неизбежную в таких местах скуку….

Она хорошо знала себе цену, опытная светская дама, кокетка и говорунья, в облаке золотых пышных волос, в тени неизменных широкополых шляп с перьями, и омуте огромных глаз, подведенных томными, «сердечными тенями»!

И, быть может, домашняя светская певунья весьма и весьма трезво рассчитывала развлечься и поймать в сети кокетства кого - то из скучающих рядом петербургских и московских светских знакомых. Но уж никак не мальчика в гимназической тужурке, с покорным видом пажа усердно влачившего за матерью и теткой их неизменные книги, зонты, пледы и шали. Мать светлоглазого, кудрявого гимназиста, тонкая и тонная, вертлявая, чересчур экзальтированная дама, привлекала внимание курортной публики чрезмерной театральностью, напыщенностью не только всех своих жестов и движений, но даже и просто - молчания. Александра Андреевна Кублицкая, супруга петербургского полковника Франца Пиотух - Кублицкого тоже приехала на воды, в сопровождении сына и преданной сестры Марии, лечить расстроенные нервы и сердце. Она была ровесницей госпожи Садовской и в чем - то неуловимо походила на нее. То ли излишне пылким обожанием своего единственного чада – Ксения Михайловна точно также носилась со своими тремя детьми, вечно болезненными, – то ли - тщательно даже и от самой себя скрываемой потребностью в не менее пылком обожании ее собственной персоны! Впрочем, здесь Александре Андреевне повезло много больше. Маленький ее паж – королевич – Сашура с самого раннего младенчества находился при ней, как при царствующей королеве – матери и, обладая им столь полновластно, делиться Александра Андреевна таким сокровищем совершенно ни с кем не собиралась. Слишком дорого: ценою разбитых иллюзий молодости, неудавшейся в самом начале семейной жизни с мужем – профессором - неврастеником, смертью первого ребенка, тяжелым, позорным разводом, скандалом в почтенной семье, досталось ей оно, это безумно любимое сокровище! Как же могла она его кому - то отдать? Мыслимо ли это вообще для чрезмерно любящего сердца?

Так что, Ксения Михайловна оказалась соперницей вдвойне. Соперницей, заранее обреченной на поражение, ибо, кто же может бороться с ревнивицей - матерью?

4.

Тетушка Блока, писательница Мария Андреевна Бекетова, самыми невинными фразами в «лакированной» биографии племянника изображает в лице Ксении Михайловны опытную светскую хищницу: «Она первая заговорила со скромным мальчиком, который не смел поднять на нее глаз, но сразу был охвачен любовью. Красавица всячески старалась завлечь неопытного мальчика».

В официальном житии великого Поэта все, все должно выглядеть очень пристойно!

Но в личном дневнике Мария Андреевна Бекетова выскажется со всей пылкой яростью старой девы о первой возлюбленной кумира – племянника: «Он, ухаживая впервые, пропадал, бросал нас, был неумолим и эгоистичен. Она помыкала им, кокетничала, вела себя дрянно, бездушно и недостойно».

( Дневник М. А. Бекетовой цитируется по книге В. Орлова «Александр Блок. Гамаюн.». т. 1., стр. 63. Издательский центр «Терра». М. 1997 год. Далее все отрывки из писем и дневников Блока и другие документы приводятся именно по этому двухтомному изданию. – С. М.)

Да, красавец - юноша с античными чертами лица и подлинником шекспировских трагедий и сонетов под мышкой, почти мгновенно отбросил в сторону надоевшие пледы и нравоучения сухопарой тетушки и матушки – полковницы. Деспотичная, высокомерная, неуправляемая, приправленная Достоевским, Ницше и цыганским хором, в одночасье покинутая верным обожателем матушка (и верная ma tante* - тетушка, франц. - в паре с нею!), закатывала ежедневные эпилептические истерики, ломала пальцы, пила пузырьками ландышевые капли, но сын впервые был равнодушен ко всему на свете, кроме синеглазой советницы!

Ухаживал он не очень умело, и оттого - то это выглядело в глазах Ксении Михайловны особенно трогательно: ежеутренние розы на крыльце, теневой конвой, шелест и хруст в зарослях ольхи за рамами спальни в отеле. Поначалу она растерялась, и от этой растерянности, должно быть, и вела себя несколько смешно и нелепо: капризничала, тиранила, била отчаянно влюбленного пажа публично зонтиком по руке, возвращала цветы, рвала билеты на концерт, словом, ошеломленная внезапно застигнувшим ее «кружением сердца», и тщетно борясь с этим из последних сил, то отталкивала, то привлекала. Но все это только пуще разжигало пыл еще незакаленного в боях за сердце прекрасной дамы неловкого трубадура. Он, почти вприпрыжку, бежал на свидания на окраину городка, возле солевых градирен, или около туманного ивового озера, послушно катал синеокую «похитительницу сердца» в лодке…..

Но было не только это. Один из таких вечеров очень нежно и плавно перешел в ночь. Свидания перестали быть лишь романтическими. Гимназист теперь возвращался домой под утро, бледный, взволнованный, и что - то усердно писал в своей книжке - альбоме, не позволяя никому до нее дотрагиваться. Вот этими строками он открыл свой первый лирический цикл, озаглавленный тремя буквами: «К. М. С.»:

Сердце занято мечтами,

Сердце помнит долгий срок

Поздний вечер над прудами,

Раздушенный Ваш платок …..

И еще, уже более определенно:

В такую ночь успел узнать я,

При звуках ночи и весны,

Прекрасной женщины объятья

В лучах безжизненной луны.

Александре Андреевне милый ее Сашура этих, да и всех других, отчаянно любовных, горячечных строк - не прочитал. Такое было впервые! Отвергнутая «домашняя королева» в бессилье разорвала в клочья батистовый платок, обломила трость – ручку у зонта и, проведя пару бессонных ночей, во время которых караулила шаги сына - пажа по безлюдному коридору, решилась на крайний, отчаянный шаг. Она нанесла «перезрелой кокетке» утренний визит, отнюдь не светский, в отчаянии пообещав «гнусной совратительнице юного дарования» все, что угодно, вплоть до серной кислоты и сибирской каторги, благо положение второго мужа - гвардейского полковника - сии угрозы вполне позволяло!

Ксения Михайловна молча выслушала истерические вопли ревнивицы, чему - то задумчиво улыбнулась, и… отворила входную дверь.

Ошеломленная таким холодным приемом госпожа Пиотух - Кублицкая в тот же вечер решилась увезти сына в фамильную усадьбу Шахматово. Внешне он не сопротивлялся.

5.

К вящей радости любвеобильной матери, банальный курортный роман тщательно лелеемого отпрыска закончился через месяц почти ничем. Что могли значить какие то трепетные обещания «не забывать, писать», и подаренная у двери купе полуувядшая роза?! Александра Андреевна, внутренне торжествуя, писала домой в своем привычном ироническом стиле: « Сашура у нас тут ухаживал с великим успехом, пленил барыню, мать троих детей и действительную статскую советницу. Смешно смотреть на Сашуру в этой роли…. Не знаю, будет ли толк из этого ухаживания для Сашуры в смысле его взрослости, и станет ли он после этого больше похож на молодого человека. Едва ли».

В разговоре же с растерянным сыном мать позволила себе еще более резкие замечания, на грани изощренного цинизма, облив его горячие, трепетные чувства бурным потоком холодного презрения:

«Куда деться, Сашурочка, возрастная физика, и, может, так оно и лучше, чем публичный дом, где безобразия и болезни?» Верный паж оторопел от сказанного. А в сердце его с той поры тихо и прочно вошла крохотная ледяная иголка, постепенно выросшая в айсберг, сковавший душу плотным панцирем. Разбить холодный панцирь снежного принца Кая будут пытаться все последующие Прекрасные Дамы Блока, во главе Любовью Дмитриевной Менделеевой. Все напрасно, увы!

Опрощение и насмешка, право же, лучшее лекарство от юной любовной лихорадки! Ладьи, лебеди, луна, романтические вздохи туманные ивы, превратились стараниями отчаянно возревновавшей maman в плоскую литографию на облупленной стене курортного отеля. Но Александра Андреевна плохо знала собственного сына. По возвращении его в Россию тайная восторженная переписка с «синеглазой певуньей» продолжилась.

Вот уцелевшие строки из самого первого письма Блока - Садовской, отправленного еще из Шахматова в Бад – Наугейм от 13 июля 1897 года:

« Ухожу от всех и думаю о том, как бы побыстрее попасть в Петербург, ни на что не обращаю внимания и вспоминаю о тех блаженных минутах, которые я провел с Тобой, мое Божество..

В других многостраничных письмах он сравнивал Садовскую с «розой юга, уста которой исполнены тайны, глаза - полны загадочного блеска, как у сфинкса, который мгновенным порывом страсти отнимет всю душу у человека, с которым он не может бороться, который жжет его своими ласками, потом обдает холодом, а разгадать его не может никто…» Он преувеличивал, разумеется, романтичный юноша, но что то - уже сумел разглядеть вещим, всегда взрослым, взором истинного Поэта.

Что - то настоящее в ней, непритворное, трагическое. Из чего позже возникнет драма ее собственного, покинутого, остывшего, растерзанного сердца:

Страшную жизнь забудем, подруга,

Грудь твою страстно колышет любовь.

О. успокойся в объятиях друга,

Страсть разжигает холодную кровь.

Наши уста в поцелуях сольются,

Буду дышать поцелуем твоим.

Боже, как скоро часы пронесутся…

Боже, какою я страстью томим!...

Они увиделись лишь восемь месяцев спустя после возвращения Садовской в столицу. Что мешало их более раннему свиданию и что стояло за словами: «страшная жизнь» для Поэта, гадать бесполезно. Были ли это продолжающиеся истерики матери или - украдкой прочтенные чужими глазами письма и дневники, язвительные насмешки и уколы, мелочное тиранство и угрозы, обычная, убивающая поэзию души, рутина жизни – неизвестно. Известны лишь строки записки А. Блока - Садовской, вскоре после их встречи, 10 марта 1898 года. Вот они:

« Если бы Ты, дорогая моя, знала, как я стремился все время увидеть Тебя, Ты бы не стала упрекать меня»… И далее, с обезоруживающей наивностью: « Меня удерживало все время все - таки чувство благоразумия, которое, Ты знаешь, с некоторых пор, слишком развито во мне, и простирается даже на те случаи, когда оно совсем некстати.»

(Росла, росла льдинка, небрежно, цинично оброненная матерью в сердце своего обожаемого златокудрого пажа – принца. Росла незаметно, но - без остановки). Временами ему хотелось крепко зажмуриться и унестись вместе с любимой на недосягаемые высоты, но резкий толчок воспоминаний в сердце, посреди самых пылких мечтаний, отрезвлял душу. Ему слышался насмешливый голос матери.

«Возрастная физика, милый друг, что делать? А, может, оно и лучше, чем публичный дом?»

Впрочем, временами он посылал собственное благоразумие к черту, и часами ждал Ксению Михайловну в закрытой темной карете в условленном месте или у ворот ее дома. Были тихие, уединенные прогулки по ажурным мостикам Елагиного острова, в темных зарослях парка, были стремительно бегущие часы в неуютных номерах гостиниц....

Было все. И даже - второй визит взвинченной от раскрывшейся тайны затянувшегося безумия, maman к госпоже Садовской. В этот раз «королева – мать» оставила высокомерный, грозящий тон и уже просто умоляла «обольстительницу – сирену», быть благоразумной и отстранить от себя окончательно потерявшего голову юношу!

Но едва Ксения Михайловна робко заговорила с Александром об этом самом благоразумии, супружеском долге, и прочих скучных вещах, как сошедший с ума от страсти наследник невротичной маменьки, впал в экстаз моралиста. Вот строки его письма:

« Я не понимаю, чего Ты можешь бояться, когда мы с Тобою вдвоем среди огромного города, где никто и подозревать не может, кто проезжает мимо в закрытой карете.. Зачем понапрасну в сомнениях изводить всю жизнь, когда даны тебе красота и сердце? Если Тебя беспокоит мысль о детях, забудь их хоть на время, и Ты имеешь на это полное право, раз посвятила им всю свою жизнь….»

Ксения Михайловна пыталась истово следовать эгоистичным советам стремительно взрослеющего гимназиста - любовника, но вскоре слепая ее преданность и бесконечные, ревнивые сцены, упреки и мольбы о прощении (на почве подавленных душевных угрызений совести, быть может!) стали всерьез тяготить вспыльчивого, нервного юношу! Ему изрядно хватало опеки, слез и укоров дома и в любовных отношениях все эта излишняя экзальтированная нервозность и «романтическая сладость примирений и слез» была ему уже абсолютно не нужна!

Душа его леденела все больше. А свидания все чаще прерывались ссорами. Переписка, длящаяся с перерывами до 1901 года, постепенно сводилась к выяснению отношений и вопросу о возвращении фотографий и писем с обеих сторон….. Близился грустный и совершенно банальный финал курортного романа.

6.

Тяготила стареющая возлюбленная Поэта еще и потому, что на пороге его Судьбы уже возникал силуэт другой Прекрасной Дамы - Любы Менделеевой.

Мать безоговорочно одобрила выбор сына: еще бы, знакомы с детства, играли вместе, соседи по имению, воспитана, образованна, серьезна не по годам!

Ну и что же, что потом вслед за «Любушкой», на порог чинного блоковского дома навсегда вползет ревнивая, холодная змея - ненависть и цепко сожмет в удушающее кольцо их души, души равно близких ему - матери и жены, - ну и что же, что любимый ими обеими Сашура будет разрываться на две части, на две половины, стараясь угодить обеим, и раздражая безмерно - ту и другую?! Всю жизнь. Это все будет. Потом.

А пока, сей час, главная цель – уберечь, отвлечь, спасти, заставить забыть синеглазую колдунью из Бад - Наугейма. Это становится судорожной, навязчивой идеей матери.

Александра Андреевна громче всех аплодирует на любительских театральных постановках, где ее обожаемый сын и прелестная «профессорская» Люба играют главные и не главные роли, неустанно приглашает Любушку на чай, сама всюду появляется там, где бывают Менделеевы – об руку с сыном, разумеется!

Любящая maman весьма усердно выпроваживает Сашуру и на ежегодный бал курсисток в Дворянском собрании, где Люба так хороша не то в розовом, не то в белом!

Он медлит, тушуется, не делает предложения, чем сердит и мистически настроенную, экзальтированную, встревоженную неотступным призраком Садовской, мать, да и Любу, вполне земную, реальную девушку, которая не может притворяться, что Блок ей безразличен, и разыгрывать холодное равнодушие. ( Он был равно блистателен и в роли холодно - учтивого принца Кая и мечтательно - философствующего принца Гамлета!) Увы, у нее так не получается! Земная девочка Герда, любящая цветы, каток, Тургенева и серьезные книги по театральному искусству, предлагает улетающему в эмпиреи Поэту вполне земные и теплые отношения. Он и сам уже, кажется, отчаянно 0 возвышенно влюблен в девочку с розами, согревшую его сердце живым дыханием полных, смешливых уст, но испуганно шарахается в сторону от всего слишком осязаемого и земного. Все еще живы язвительные уроки юности! Александру отчаянно хочется укрыть милую Любу от очередных посягательств ревниво – холодного сердца матери, ее циничных усмешек, которые не замедлят последовать, он уже чувствует это. Как же защитить избранницу? Очень просто. Нужно превратить брак в ледяное подножие царственного трона поэзии …. Он так и сделает. Любови Дмитриевне Менделеевой - Блок будет поклоняться вся поэтически пишущая и читающая Россия, во главе с верным рыцарем - мужем, но и через год после свадьбы брачное ложе останется нетронутым. Супружеские обязанности знаменитый поэт возложит на изрядно потрепанных обитательниц петербургских публичных домов и трактиров столичных окраин….

7.

Любовь Дмитриевна будет бороться за то, чтобы брак приобрел теплые, земные черты сколько сможет, презирая условности, мораль, насмешливую язвительность Александры Андреевны и сухо поджатые губы старой девы - тетушки Марии, - а потом, разочаровавшись, с головою бросится в омут быстро проходящих влюбленностей, случайных и смешных романов с актерами и поэтами.. Ее можно понять…

В сущности, что она могла сделать, если даже петербургские «незнакомки» Блока на одну ночь, «дышащие шелками и туманами», упорно напоминали призрак Бад - Наугеймовской «певучей Лорелеи»: те же бездонные омуты синих глаз, страусовые перья на шляпе, шуршащие шелка и флер вуали?!

Это замечено не мной, а профессиональными исследователями стиля и словаря Блока. Постоянно в его поэзии, и ранней и поздней, будут встречаться эти эпитеты, определения: «синий, голубой, бездонный, туманный»…

8.

В 1900 году еще до брака с Любовью Дмитриевной, между Блоком и Ксенией Садовской произошло последнее, решительное письменное объяснение, во время которого она яростно проклинала свою судьбу за то, что встретила Александра.

Садовская делает в этом письме робкую попытку из долин Южной Франции позвать Блока за собой еще раз в Бад – Наугейм, где она вновь принимает курс лечения, но бывший возлюбленный решительно противится властным призракам памяти. Садовская в письме в сердцах называет его «изломанным человеком».

Он парирует вяло и вежливо, называя некогда «дорогую Оксану» на «Вы» и « Ксенией Михайловной».

В Бад – Наугейм Блок приехал девять лет спустя, в 1909 году, вместе с женою, в самую тяжелую, смутную пору своей жизни, после всего пережитого – трагедий взаимных измен, прощений, разрывов и возвращений, после маленькой могилы на Волковом кладбище – сына Любови Дмитриевны от очередного « возлюбленного на час». И тут, в почти не изменившихся за девять лет местах, воспоминания вновь нахлынули на него с такою силой, что ему оставалось только облечь их в поэтическую форму, чтобы они не разорвали болью почти изношенное, растравленное сердце:

Все та же озерная гладь,

Все так же каплет соль с градирен.

Теперь, когда ты стар и мирен,

О чем волнуешься опять?

Иль первой страсти юный гений

Еще с душой не разлучен,

И ты навеки обручен,

Той давней, незабвенной тени?..

Так был написан цикл «Через двенадцать лет» - одна из драгоценностей любовной лирики Блока. Он снова, как наяву, услышал гортанные звуки голоса своей давней подруги, вспомнил вкус ее губ, торопливую нежность поцелуя..

Поэт посылает, что - то из строк матери, как было всегда, и скоро до него неожиданно доходит ложный слух о смерти Ксении Михайловны. Тонкая интрига почти удалась. Как еще могла бороться неукротимая ревность с вечностью любви? Только под крылом смерти, увы!

Постаревший Кай, получив известие, кривит губы в ледяной усмешке: «Однако, кто же умер? Умерла старуха. Что же осталось? Ничего. Земля ей пухом». Но наутро после неожиданной вести рождаются строки – финал, жемчужина цикла:

Жизнь давно сожжена и рассказана,

Только первая снится любовь,

Как бесценный ларец перевязана

Накрест лентою алой, как кровь.

И когда в тишине моей горницы

Под лампадой томлюсь от обид,

Синий призрак умершей любовницы

Над кадилом мечтаний сквозит.

Поистине, право говорить о первой любви имеет только Поэт. Он и сказал. Навсегда. Поседевшей, ревнивой, властной матери оставалось только подавлено молчать. Было ли в этом молчании – смирение, неизвестно. Навряд ли…

Если только перед мощью Таланта. Больше о госпоже Садовской упоминаний ни в семейных разговорах, не в переписке никогда не возникало.

А между тем, она жила рядом с Блоком, в Петербурге, ни разу с ним не столкнувшись, не в толпе, ни в театре, и ничего толком не зная о литературной славе былого поклонника! Вращалась она совсем в другой среде, а поэзией, после ожегшего его душу романа. – не интересовалась. Кроме того, из – за здоровья детей много времени проводила за границей, то во Франции, то в Италии, кочуя по курортам. Со стареющим мужем отношения не складывались, нарастала холодность, отчужденность.

В 1916 году тайный советник Владимир Садовский по состоянию здоровья вышел в отставку. Материальное положение семьи сильно пошатнулось. Взрослые дети разлетелись в разные стороны.

Похоронив мужа в 1919 году, во время разрухи и ужасов гражданской войны, Ксения Михайловна, еле живая от голода, дотащилась до Киева, где жила замужняя дочь, потом перебралась к сыну в Одессу. В пути - нищенствовала, собирала в поле колосья незрелой пшеницы, чтобы как - то утолить голод. В Одессу Ксения Михайловна приехала с явными признаками тяжелого неизлечимого, душевного заболевания, и почти сразу попала в лечебницу.

Молодой, внимательный доктор, пользовавший пациентку, большой поклонник поэзии Александра Блока, тотчас обратил внимание на то, что инициалы ее: « К. М. С.» - полностью совпадают с именем, воспетым легендарным Поэтом. Он стал осторожно расспрашивать.

Выяснилось, что старая, неизлечимо больная, раздавленная жизнью женщина, и вознесенная звоном рифм в поднебесье Поэзии красавица – одно и то же лицо.

О посвященных ей бессмертных стихах она услышала впервые. Когда ей прочли их, она неудержимо разрыдалась.

В 1925 году Ксения Михайловна Островская - Садовская умерла. На одесском кладбище прибавился сиротливо - грубый каменный крест.

Но это еще не конец, читатель! Дальше произошло самое удивительное, как и подобает в истинно романтической истории. Или - в реальной жизни?

Когда стали разбирать нищенские лохмотья умершей, остатки вещей, чтобы вернуть родным, то обнаружили на дне тощего узелка тонкую пачку писем, перевязанную алой лентой, от некоего влюбленного в даму четверть века назад гимназиста и студента. Это было все, что она захотела сохранить из отрезка Жизни, Судьбы, длинной в шестьдесят шесть лет…. Это было все, что ей стоило хранить.


1 – 3 июня 2004 года. Макаренко Светлана. Казахстан. Семипалатинск.

* В подготовке данной статьи использованы материалы книг Е. Парнова «Эрос и Танатос», двухтомника В. Орлова «Александр Блок. Гамаюн. , а также - личного веб – архива автора.. Автор уведомляет читателей, что его точка зрения на изложенное в статье может совсем не совпадать с общепринятой!

Источник: peoples.ru

Скажи!

© Кумир.Ру